Сияние Севера

Дата публикации:09.08.2012
Если подуешь на искру, она разгорится, если плюнешь на нее, угаснет: то и другое выходит из уст твоих.
                                                                                                                                                            (Сир. 28: 14) 


– У нас после вашего приезда настоящее чудо случилось: баба Дуня, которая отродясь в церкви не была, весь год ходила в храм молиться. Каждый день и зимой, и летом пешком в соседнюю деревню – и это в 80 лет! 


Мы стоим у старинного деревянного храма, в котором с минуты на минуту должна начаться Божественная литургия. Здесь не служили почти 80 лет. Храм – некогда крупнейший во всей округе; деревня – когда-то процветающий центр торговли. Теперь, чтобы перечесть местных жителей, хватит пальцев на одной руке, а храм стоит заколоченный и постепенно разрушается. Священника нет, как нет его ни в одной деревне в радиусе 100 километров. Зато паства есть, и свидетельство тому – женщина напротив. Год назад мы, волонтеры из «Общего дела», уже были в этих краях Архангельской области: открывали полуразрушенные храмы, выгребали оттуда мусор, служили акафисты, общались с местными жителями. Она пообещала нам тогда каждый день весь год ходить молиться в полуразрушенном храме – без священника, как умеет.

Теперь, год спустя, мы снова вернулись сюда. Приехали те, кто восстанавливал деревянные северные храмы в прошлом году, присоединились новые люди. Мы побывали в деревнях, где нас уже знают по прошлому году, приехали в еще незнакомые места. В самых крупных храмах отслужили Божественную литургию. В одной деревне практически полностью отремонтировали часовню, в других – залатали крышу в храмах, убрали мусор, стерли надписи, повесили иконы. Помогли местным жителям сплавить лес для реставрационных работ с одного берега Онеги на другой. 27 местных жителей приняли Крещение, более 100 причастились. Для мест, где люди годами не видят священника, это значительные цифры.

Когда прошлым летом мы покидали Север, скреблась в мозгу навязчивая мысль: уедем – и что тут будет дальше? В душу закрадывалось сомнение: начало положено, но надолго ли хватит запала у местных жителей? Скептики подливали масла в огонь: за неделю ни храм не восстановишь, ни сознание людей не изменишь. Насколько малодушными были эти сомнения, стало понятно уже зимой, когда от северян в Москву пришло письмо:

«Вы приезжали к нам в деревню. Очень вас за это благодарим! Вы нас подняли духом и вселили надежду, что в будущем наш храм примет тот вид, что и 50 лет назад. Главное, первый шаг сделан. В церкви мы вымыли полы, застеклили и покрасили окна. Приезжал батюшка из Онеги: крестился 41 человек, а всего собралось 120 с ближайших деревень».

Любовь Сергеевна, директор деревенской школы, рассказывает о своем ежедневном подвиге просто, буднично – и это только усиливает впечатление:

– Сначала нас в храм ходило пятнадцать человек – вместе с детьми. Деревенские тогда говорили: «Это вы сейчас ходите, а на работу выйдете – перестанете». «Не знаем, как Бог даст», – отвечали мы. Поэтому они очень удивились, когда работа началась, а мы продолжаем молиться. Только график изменили: раньше ходили в восемь утра, а потом, чтобы на работу успевать, стали в шесть. Потом деревенские привыкли: темнота, освещения нет, а мы идем, и баба Дуня впереди важно лампадкой помахивает.

***

Господствует мнение, что сегодня в российской глубинке жить невозможно. Тут нет работы, люди спиваются и бегут в города. Нет медицинского обслуживания, школ и детских садов. Фактически нет дорог, водопровода, где-то – электричества; почти нигде нет мобильной связи. Нет мостов, и на другой берег летом можно перебраться только на лодке, а зимой переехать по льду на снегоходе. Зимой тут остаются два-три человека, в основном старики, и волки съедают собак прямо с цепи. Все это верно. Все – кроме того, что здесь невозможно жить.

Можно возразить, конечно, что это не жизнь, а выживание. Да, если жить – это говорить по телефону, ходить по мосту, жечь свет. Нет, если жить – это восстанавливать храм в своем селе, ежедневно молиться, знать историю своих предков.

В одной деревне помогать нам в уборке храма пришли дети. Мальчишки сразу бросились стирать надписи на стенах, девочка стала подметать. Когда мы спросили одного из них, парня лет 15, почему он решил помочь, он очень смутился и долго не хотел отвечать. Наконец решился и сказал без пафоса, без фальши, очень тихо:

– Я пришел, чтобы хоть немножко внести свой вклад. У меня тут деревня, моя Родина. Чтобы бабушке с дедушкой было приятно. Все.

Покраснел и насупился.

В другой деревне, где мы восстанавливали храм в прошлом году, нас узнала маленькая девочка. Кинулась навстречу, обняла – и залепетала:

– Вы как в прошлом году в часовне дверь забили, наши ребята уже там не сидят – теперь вон там, в стороне гуляют. А я там лаз в стене знаю; хочешь, покажу? Да его все знают.

Девочка, конечно, не представляет, что значат ее слова для всех, кто в прошлом году выносил из этой часовни мешки мусора, рубанком вырезал непристойные надписи, собирал окурки и бутылки за местными ребятами. Лаз знают – и не сидят. Все равно не сидят. Храни тебя Бог, девочка, за эти слова!


Да, тут, на Севере, не везде ловит мобильный. Где-то нет электричества и нигде нет мостов; но там, дома, мы можем часами говорить по телефону, жечь киловатты, исходить вдоль и поперек все мосты – а чувствовать себя Живыми мы все равно будем именно в такие моменты.

***

– Хлеб с вином? Это еще зачем? – девушка только что приняла Крещение и стоит в очереди ко Причастию. Она неуверенно озирается, и все, что происходит сегодня в храме, представляется ей чем-то важным, но малопонятным. Свершившееся таинство пока остается для нее загадкой. Зачем вкушать хлеб, омоченный в вине? – и невольно теряешься, как в двух словах ответить ей перед первым в ее жизни Причастием. Имеешь ли вообще право отвечать на такой вопрос в двух словах? Перерождение свершилось – но как быть с воспитанием, с дальнейшим духовным ростом этих людей?

– Я бы пришел, да ведь знать надо, что да как… Ну, вы понимаете… как это делать-то все.

С этим желанием местных жителей прийти в храм и растерянностью, незнанием, с чего начать, мы сталкивались постоянно. «Приходите и молитесь, как умеете», – отвечали мы им, но те лишь с сомнением качали головой. Так умеют молиться только дети, в которых пока говорит Сердце. Они, полусонные, могут проснуться среди ночи, встать на колени, и их «Боженька, помоги маме и папе!» стоит тысячи наших молитв. Они растут и начинают постигать мир Разумом – и Боженька постепенно уходит, уступая место Господу. Для того чтобы Разум не вступил в противоречие с Сердцем, в этот момент с ребенком должен быть взрослый – духом взрослый – человек. Именно в этот момент духовного взросления со своим народом должен быть Священник. Духовный Отец, который в нужный момент возьмет твою руку в свою и правильно сложит пальцы для крестного знамения. Священник, который объяснит, почему храм в твоей деревне не место для танцев и сквернословия; расскажет, ради чего твои прадеды не жалели денег на его постройку и какую пользу ты, молодой человек, можешь принести в своей деревне. 

*** 

– Как батюшки в Онеге говорят? Здесь у нас медвежий угол: 120 км до Онеги, 90 – до Плесецка, – говорит Алексей Сютин, человек, благодаря стараниям которого еще существует деревянный храм в деревне Турчасово. Алексей отсюда родом, но живет в Норвегии. Он и зимой, и летом приезжает в родную деревню и руководит ремонтными работами в храме.

– Два раза мы приглашали к себе отца Александра из Онеги. Он провел Крещение и уехал – еще на какую-то работу с местным населением времени просто не остается. В Онеге как говорят? «Машину пришлете – приедем». Добираться сюда очень сложно. В деревне нужен священник сюда, но пока желающих ехать к нам, в глухомань, нет.

Когда-то это деревня была перекрестьем торговых путей Архангельской земли, а пятикупольный деревянный храм – крупнейшим во всей округе. Несмотря на старания Алексея, он в аварийном состоянии: небеса уже частично обрушились, бревна свода опасно нависли над головой. Фрагменты потолка падали нам под ноги прямо во время службы. Реставрация бревенчатого храма требует качественных материалов и большого плотницкого мастерства, а значит – колоссальных затрат. Сельчанам, большинство из которых приезжают сюда из городов только на лето, это не по силам. Храм в Турчасово и многие деревянные церкви, в которых нам довелось побывать, – памятники архитектуры и охраняются государством. Так, во всяком случае, гласят проржавевшие таблички на их стенах. Алексей усмехается, да выходит как-то невесело.

– Было дело, года три назад приехали из города обмерщики, им миллион выделили на проектные работы. Приехали, отметки на бревнах понаставили, миллион съели, а дальше – все. Никто ничего не делает. Поэтому сами не будете делать – никто не будет. Люди сами готовы помогать, только надо их расшевелить! Материалы закупаем в соседней деревне, на пилораме, ее хозяева даже жертвуют нам лес. Строим в основном на пожертвования – сами-то сельчане много не насобирают.

***

Многие северные храмы обязаны своим существованием таким местным активистам, как Алексей. Один человек, который поддерживает храм, молится там и убирает мусор, может продлить ему жизнь на десятилетия. Не ожидая помощи, молясь о поддержке, но не уповая на нее, не ожидая даже приезда священника, не то что волонтеров, эти люди делают то, что, как чувствуют, должны делать. Только осознав это, можно понять, что значит для них наш приезд. Так же, наверное, мы удивились бы, если бы незнакомые люди с Севера приехали делать ремонт в нашей квартире.

Практически в каждой деревне мы встретили таких подвижников. Как вы решили заняться реставрацией храма? – спрашивали мы их, и оказывалось, что каждый из них пришел к этому своим путем.

Семья Сидоровых живет на острове, где нет водопровода и электричества, и вот уже более 20 лет они следят за тем, чтобы деревенский храм не разрушался. Сергей Петрович, глава семьи, помнит, как все начиналось:

– Приехали к нам в деревню волонтеры из Москвы, прям как вы. Попросили нас с братом помочь перекрыть крышу в храме. Мы, конечно, согласились, помогли. Ребята уехали, а мы с тех пор так и поддерживаем там порядок: очищаем от мусора, следим, чтобы потолок не тек, летом я кошу вокруг траву: если она загорится, огонь моментально перекинется на церковь.

Александр Панков начал реставрацию храма в родной деревне по зову сердца. Он не был воцерковленным человеком и тогда, в 1990-е, еще даже не был крещен. Однажды, проходя мимо заколоченной, покосившейся церкви, он вдруг почувствовал: так быть не должно.

– Я шел мимо и, помню, подумал: что же это у нас храм-то разваливается? Надо подлатать! Так все и началось. Больше десяти лет ничего у нас не получалось, но попыток не оставили. В 2008-м нам наконец разрешили открыть ТОС (официальный орган местного самоуправления, членам которого – сельчанам – государство по специальному запросу может выделить средства на те или иные нужды. – Ж.Б.). На следующий год мы уже перекрыли в храме крышу. Потом заменили маковку, крыльцо сделали. Крыльцо делали вместе с односельчанами – молодые ребята пришли помогать. Народ по вере соскучился, молодежи много крестится. Мы батюшку постоянно приглашаем: за четыре года в среднем 80 человек покрестились. Ящик для пожертвований в магазине стоит: по сто, по двести рублей собираем. Два раза ТОС выделял деньги, в целом около 250 тысяч. Больше и не просили, а то остались бы у разбитого корыта!

Можно представить, какая это капля в море, если в среднем на полную реставрацию деревянного храма нужно 35 млн. рублей. Однако люди, которых мы встретили на Севере, не хуже нас знают эту цифру и не впадают в отчаяние. Понемногу, с Божией помощью, своими руками они восстанавливают то, что завещали им предки.

***

В деревне, где мы стояли лагерем, помимо великолепного деревянного храма, тоже есть своя достопримечательность – Петр Бурлаков. Глава большой семьи, частный предприниматель, владелец собственного хозяйства, Петр – доказательство того, что в деревне сегодня жить можно и можно жить хорошо – только трудись. Именно он привел деревенский храм в то состояние, в котором мы его застали: сгнившие бревна заменены новыми, окна застеклены, внутри все выметено, стоят иконы.

– Государство выделяет деньги только на материалы, а на оплату работ – нет. Поэтому что-то делаем сами, когда же без мастера не обойтись – собираем деньги со своих зарплат. Все сельчане, не только наша семья. Даже бабули со своей пенсии копеечку приносят!

Там, где постоянно живет несколько человек, и те – старики, проблема не только оплатить рабочую силу, но и в принципе эту силу найти. Городская молодежь приезжает только на лето, деревенская – пьет. Такие люди, как Петр Бурлаков, – большая редкость в русской деревне, но именно на них она пока и держится.

***

Два священника на район, площадь которого чуть меньше Бельгии, – такова современная действительность русского Севера. Отец Александр Коптев, настоятель Троицкого храма в Онеге, каждый год ездит по деревням и служит в местных церквях:

– Нас с отцом Константином двое на весь Онежский район, побывать везде мы не можем физически. Район огромный, и ветвь, где была сейчас ваша группа, вдоль реки, – только малая его часть: есть деревни по берегу моря, по железной дороге, в лесах. Дорога здесь не асфальт, весной и осенью очень тяжело выехать, с транспортом проблемы. Поэтому там, на местах, должны быть свои священники. Их надо воспитывать, а для этого сначала их надо найти. У человека должно быть совершенно особое состояние души, чтобы он хотел служить своему народу именно в такой местности. Не каждый пойдет на это, не каждый сможет, но мы найдем таких людей, обязательно найдем. Унывать не будем.

Периодические наезды, считает отец Александр, полезны сиюминутно, но не приносят долгосрочных плодов. Люди выстаивают службу, причащаются – и на этом успокаиваются. Они не получают знаний, глубинного понимания этих таинств. Катехизации как таковой не происходит. Более того, знания сами по себе ничего не дают, если нет понимания:

– Есть бабушки, которые из своей деревни даже сюда, в Онегу, ни разу в жизни не выезжали. Этой-то бабушке мы сразу будем рассказывать догму о Троице? В уме, конечно, что-то осядет, но это будет просто сумма знаний. Катехизация сейчас должна быть особая – своей собственной жизнью, личным примером. Хотим возрождать Россию – давайте возрождать деревню, а чтобы ее возрождать, туда нужно ехать. Обычным людям, которые там будут жить и работать. Начинать же нужно, конечно, со священника.

***

Приезжая на Север, мы привозим с собой искру. Пламя вспыхнет, потому что хворост уже достаточно сух. Однако нужен человек, который будет постоянно поддерживать этот огонь. Можно надеть на шею крест и поставить в красный угол икону, но если вовремя никто не объяснит человеку смысл этих символов, Кому и зачем он преклоняет колени, то рано или поздно он найдет себя с побрякушкой на шее, бьющим поклоны неизвестному человеку на картине. Объяснить людям, почему нельзя одной рукой крестить лоб, а другой – стучать по дереву, чтоб не сглазили, в северной деревне сегодня некому. Мы показали путь, но дальше им придется идти на ощупь. Ответы на вопросы, которые некому задать, искать в мире вокруг, самим отпирать храм и самим приносить там молитву, сталкиваться с непониманием и насмешками. Кто-то скажет, что это непосильный крест. Для того чтобы воспитать себя, нужны годы; для того чтобы воспитать народ, нужна жизнь. У нас была всего неделя.

Взаимное очищение – то таинственное, благостное чувство, которое объединяет нас с северянами. Цивилизация и ее блага (или «блага» – кому как нравится) создают у городского человека иллюзию собственного могущества. Мы забываем, что телевидение, Интернет, по сути, лишь форма, и содержанием ее наполняет человек. Сам же «цивилизованный» человек зачастую пребывает в духовном вакууме, который ничего не рождает. Тогда он начинает искать – смысл, свет, надежду, а значит, Бога, и в своих поисках может оказаться где-нибудь далеко, например на Севере. Почему нет? Люди, живущие в глубинке, вдали от цивилизации и ее ловушек, ищут того же – божественного смысла, наполненности мира, благодати – и находят все это в нас. Удивительно, но мы с ними в поисках Бога идем по одной дороге, но с разных концов и, встречаясь, обретая друг друга – обретаем Его; очищаем – и очищаемся.

Эти люди перестают быть для нас чужими. В прошлом году в одной деревне среди других жителей нас встречали две бабушки: нарядные, в умильных платочках, похожие друг на друга как близнецы. Божии одуванчики. А в этот раз – только одна. Чужие бабушки, один раз виденные – а как-то вдруг не по себе, и все высматриваешь ту, вторую, и тянешь время, прежде чем спросить…

– Да живая, живая! Болеет она, дома осталась.

И дышать легче.

Все правильно, ты на своем месте в мироздании – ощущение, которое в повседневной жизни испытываешь редко. Там, на Севере, оно не проходит. Возвращаясь в город, домой, ты вдруг как-то теряешься – и неделями ходишь как во сне, духом пребывая там. И там, на Севере, люди после нашего отъезда испытывают то же. Мы расходимся на жизненном пути. Расходимся – чтобы встретиться снова.

Жанна Бобкова
Материал с сайта www.pravoslavie.ru

Возврат к списку




Публикации

Митрополит Даниил: Наше общее дело – возрождение Архангельской области
17 Ноя 2017

Митрополит Даниил: Наше общее дело – возрождение Архангельской области


Накануне первого в истории региона форума Всемирного Русского Народного Собора (ВРНС) митрополит Архангельский и Холмогорский Даниил дал интервью «Деловому Вестнику Поморья».

Владимир Личутин: Русский человек непостижим
15 Ноя 2017

Владимир Личутин: Русский человек непостижим


Русский народ – великий народ, это нельзя подвергать сомнению. Если бы русский человек был так прост, как он сумел бы покорить такое огромное пространство? Русский человек был чрезвычайно религиозен, и его Бог — живой. Так считает писатель Владимир Личутин.

Благодать как солнечный свет
8 Ноя 2017

Благодать как солнечный свет


Афон у каждого свой. Святое место, почитаемое как земной удел Божией Матери, открывается всякому паломнику по-разному. Люди, бывавшие там несколько раз, свидетельствуют, что с каждым паломничеством открывают Афон с новой стороны: то, что оставалось незамеченным, со временем предстает уму в ясности и простоте.

Профессор Глянцев: Надо знать… Бог есть!
7 Ноя 2017

Профессор Глянцев: Надо знать… Бог есть!


Почему методы российской медицины XIX столетия не позволили спасти жизни героя Отечественной войны 1812 года Петра Багратиона и солнца русской поэзии Александра Пушкина? Что объединяло искусных хирургов Николая Пирогова и святителя Луку (Войно-Ясенецкого)? Как хирургия искушала святого, когда он отбывал ссылку в Архангельске? Об этом в своих книгах размышляет историк медицины Сергей Павлович Глянцев.